Дополнительные материалы

ПЕРЕГОВОРЫ И ВОЙНА

[Гл.3 , стр. 210-239]

(…)

Каждая из противоборствующих сторон имела своих борцов, героев и вождей. Чем был для католичества Иннокентий III, тем для альбигойства в некотором отношении служил Раймонд VI. Мог ли он думать об уступках и смирении, даже если бы при его дворе верили слухам о крестовом походе? На него были обращены надежды последователей нового вероучения. Он не скрывал своего покровительства ереси. В церковь он водил своего шута, который подпевал священнику, кривлялся, гримасничал и, стоя спиной к алтарю, благословлял народ. Граф во всеуслышание говорил, что цистерцианские монахи не могут оставить свою роскошь, что он сам хотел бы походить на альбигойских проповедников и мучеников. Цистерцианский аббат пожаловался Раймонду на еретика Гуго Фабри, который хвастался тем, что осквернил католический храм в Тулузе и рассказывал всем, что в священнике, совершающем таинства, присутствует демон. Граф в ответ на это сказал, что за подобные пустяки он не накажет и последнего гражданина в своем государстве. Все знали, что в его свите были проповедники, утешенные и диаконы альбигойские. Раймонда часто видели на торжественных собраниях еретиков. Иногда эти собрания устраивались в его собственном дворце. Он преклонял колени, выслушивая молитвы утешенных или принимая их благословение. Его желанием было умереть на руках «добрых людей».

«Ради них, — говорил он, — я готов лишиться не только всего государства, но и самой жизни».

Все знали, что своего сына Раймонд VI хотел отдать на воспитание альбигойским архиереям. Он презирал католические уставы, хотя не особенно следовал и альбигойским законам. Он по примеру своего отца поменял пять жен; три из них пережили его. Раймонд мало придерживался католических обычаев и приличий, хотя официально содержал капеллана. Раз, играя с ним в шахматы, в ответ на его замечание он сказал: «Бог Моисеев, которому ты веруешь, тебе не поможет, а меня истинный Бог не оставит». Граф прямо высказывал свои убеждения, мало стесняясь окружающих. «Сразу видно, что дьявол создал мир, ничего в нем не делается по-нашему», — говаривал он, когда бывал в раздраженном состоянии духа.

Между тем по своему характеру это был типичный средневековый рыцарь: трубадуры воспевали его в песнях; он сам не забывал дам в своих сонетах. В войне он отличался блеском, пышностью и храбростью. (…) Его двойственный характер сложился под воздействием тех условий, в какие его поставило альбигойство. Он веровал в ересь, но, опасаясь католической Церкви, не смел высказаться прямо. (…) Своей нерешительностью тулузский граф парализовал и все дело альбигойцев. _,

Несомненно одаренный человек, Раймонд VI, . захваченный обстоятельствами, бесплодно растратил свои силы и под конец жизни с болью в сердце, обесчещенный, сдался курии, которую так ненавидел. Ему недоставало ясности_политики, потому что недоставало твердости воли; это был неисправимый порок. Он был способным, сильным, смелым на словах и робким, когда надо было действовать решительно. Он прекрасно понимал, что своим поведением раздражает Иннокентия, но в самые решительные минуты, когда нужно было сделать последний шаг, у него непременно опускались руки — не от недостатка смелости, но оттого, что он не понимал смысла борьбы и склонялся к переговорам. (…)

А Иннокентий продолжал приписывать весь неуспех дела выбору легатов. В 1200 году кардинал Сен-Поль был послан сменить цистерцианцев. В Риме для образца ему показали инструкцию по делам в Витербо. Конечно, это ни на йоту не изменило положение дел. К тому же новый епископ в Тулузе, Раймонд де Рабастен, избранный одной из городских партий и находившийся под покровительством графа, стал новым поводом для опасений. Иннокентий подбирает еще двоих искусных к легатству людей, вновь цистерцианцев, Петра де Кастельно и Рауля. Они, казалось, не должны были обмануть надежд курии — и их послали в Лангедок.

Они были простыми монахами в аббатстве Фонфруа в пределах нарбоннской епархии, оба родились на Юге. Первый славился энергичным характером, второй имел степень доктора: Непреклонный фанатик; Петр искал мученического венца. Рауль был более рассудителен, спокоен. В конце 1203 г. оба начали исполнять свои обязанности в Тулузе.

Петру де Кастельно однажды удалось встретиться с графом Раймондом VI. В последнее время Раймонда, поглощенного феодальными войнами в Провансе, увидеть было трудно. Между тем Петр искал его давно, ибо о сути происходящего давно следовало объясниться открыто. Между ними произошел следующий разговор, воспроизведенный позднейшим историком из летописных данных.

-Граф, вам пора наконец объявить, кто вы: друг или враг наш, - начал легат. – Если вы – покровитель ереси, то присоединяйтесь явно к еретическим баронам. Если же вы не расположены к ней, то разите ересь в сердце, ибо иначе она, как язва, пожрет все ваши домены.

- Я так бы и сделал, господин легат, если бы некоторые провансальцы не причинили мне тяжкого зла, думая отложиться от своего законного сюзерена.

- Но они предлагали вам мир!

- Знаю. Но на каких же условиях?

- Вам, конечно, герольды передавали их.

- Да, хороши условия! По-нашему, господин легат, такой мир во сто крат хуже войны. Они хотят мне связать руки и ноги и заставить ходить на их помочах. Клянусь Сен-Жиллем! Нет, я достаточно умен, чтобы не попасться на зубы волку, которого сам же затравливаю. Дайте мне закончить эту войну, тогда, в качестве феодального сеньора, я сделаю для Церкви все, что могу.

- Если так, то сейчас же удалите из вашей армии осужденных Церковью еретиков, которые заражают остальных воинов.

- Никогда, государь легат, никогда. Вальденс ли, католик ли — все одинаково храбрые служаки в день битвы.

- А! Теперь я вижу, что вы прямой защитник ереси.

- Ничуть. Я терплю ее, и только.

- Вздор! Тот, кто не за нас — тот против нас! Читайте, - воскликнул, теряя самообладание, легат и, положив сверток, скрепленный папской печатью, вышел из комнаты .

Раймонд развернул грамоту и прочел следующее: «Благородному мужу Раймонду, графу Тулузскому, дух мудрого совета! Если бы мы могли раскрыть твое сердце, то нашли бы в нем и увидели гнусные мерзости, совершенные тобой. Но так как сердце твое крепче камня, то если и можно пробить его словом благости, но невозможно проникнуть в него. О! Какая гордыня овладела твоим сердцем, сколь велико твое безумие, язвительный человек! Ты не хочешь знать мира с соседями и нарушаешь законы божеские, желая присоединиться к врагам веры. И кто ты такой, один противящийся миру, чтобы подобно врагу кинуться на труп в то время, когда могущественнейшие государи и сам король арагонский клялись блюсти мир по приказу легатов апостольского престола! Не краснеешь ли ты, нарушив клятву, которую дал, обещая изгнать еретиков из своих владений? Когда, во главе разбойников арагонских, ты свирепствовал по всей арелатской провинции, епископ оранский просил тебя пощадить монастыри и хотя бы в праздничные дни воздержаться от опустошения страны, а ты клялся в это самое время, что не будешь уважать ни праздников святых, ни воскресных, и что лишишь бенефиций всех тех, кто служит Церкви. Клятву, или, лучше, клятвопреступление, тобой совершенное, ты держишь гораздо крепче, чем твои клятвы, вынужденные обетованием блаженной кончины. Нечестивый, жестокий, варварский тиран, не ты ли покрыл себя позором, покровительствуя ереси, не ты ли отвечал на эти упреки, что найдешь среди еретиков епископа, вера которого лучше католической? Не тебя ли обвиняют в вероломстве, когда ты, презирая просьбу кандельских монахов восстановить истребленные тобой виноградники, тщеславно оберегал имущество еретиков? Легаты по справедливости отлучают тебя и налагают интердикт на твою страну. Поскольку ты предводительствовал шайкой арагонцев, презирал дни поста и праздников, в которые должен бы был заботиться о безопасности и мире, поскольку ты отказываешься поступить честно с твоими врагами, клятвенно предлагающими тебе мир, поскольку даешь общественные должности иудеям, к стыду имени христианского, поскольку опустошаешь монастыри и церкви, храмы обращаешь в укрепления, увеличиваешь налоги, поскольку изгнал нашего почтенного брата, епископа Карпантра, из его епархии, — за все это мы подтверждаем распоряжение легатов и сим повелеваем, чтобы оно было приведено в исполнение, если ты немедленно не раскаешься и не дашь нам должного удовлетворения. Но, несмотря на тяжелейшие прегрешения твои, как против Бога и против Церкви вообще, так и против нас в частности, мы, следуя данной нам власти исправлять заблудших, обращаемся к благородству твоему и увещеваем, напоминанием суда Господня, принести скорее покаяние, сообразное твоим преступлениям. Однако, не будучи вправе оставить без наказания столь великие несправедливости против вселенской Церкви и против самого Господа, даем тебе знать, что мы накладываем интердикт на земли, которыми ты владеешь от Римской Церкви. Если же и подобное наказание не заставит тебя вернуться к своему долгу, тогда мы примем меры, чтобы все соседние государи поднялись против тебя, как против врага Христова и гонителя Церкви, и удержали бы за собой те земли, которые захватят, дабы исторгнуть их из твоей власти, потворствующей еретической заразе. И всем этим не истощится гнев Господен над тобой, рука Его, доселе над тобой распростертая, раздавит тебя и покажет, что трудно избегнуть гнева Его, так преступно вызванного. Написано в Риме, у Святого Петра, двадцать шестого мая, лето же папствования нашего десятое, от Рождества Христова год 1207.»

Так, ровно с середины правления Иннокентия III, изменилась его политика. Вас паллиативные меры отжили в его глазах свое время: он успел потерять веру в пользу той системы, которую создал… Доминик, не угрозой, а увещеванием действовавший на заблудших. Папа, доселе гуманный, с высоты своего престола грозит оружием. Как объяснить эту разительную перемену?

Дело в том, что Иннокентий наконец понял: компромисс с альбигойцами немыслим, на убеждения его они, сильные духом, не сдадутся, что вскоре католицизму предстоит борьба за существование. Оказавшись перед этой горькой необходимостью, Иннокентий III сознал свою миссию. Трагичность истории поставила его в положение, противное принципам его характера, но совершенно соответствующее чертам той мировой теократической системы, которую он хотел создать.

Политика королей французского и арагонского

(…) Важнее всего и вместе с тем труднее было убедить Филиппа Августа содействовать Церкви и целям папы. Без него все планы расстраивались. (…) Возмущенный вмешательством Рима (*), своей вынужденной уступкой, интердиктом, рядом оскорблений, находившийся и теперь под гнетущим взором Иннокентия, король мог или решительно отказать в помощи, или доставить римской курии затруднения. Но Иннокентий не терял надежды на успех и когда писал к Филиппу. Он смотрел на эту грамоту как на воззвание к фанатичному духу средневековых народов. Оттого-то в этой булле использованы особые приемы, то обличительные, то делающее ее скорее грозным обращением могущественного государя ко всему миру, чем посланием представителя высшей духовной власти. Эта булла — один из лучших литературных памятников европейской теократии.

[* Папа за несколько лет до того заставил короля Франции вернуть ко двору ненавидимую им жену Ингеборгу под угрозой отлучения всей его страны. – Примеч. А.Н,]

«Если твоя королевская ясность, обозревая своим взором всех государей мира, сознает себя преимущественно пред другими осененной покровительством Господа, который даровал его по благости своей, а также по заслугам, которые ты и предки твои сделали перед врагами Его, … то и почиет на тебе благодать в настоящем и уготовлена слава в будущем, особенно потому, что, доверяясь одной святой католической и апостольской Церкви, ты всегда ненавидел и чуждался секты еретического нечестия». Затем, изложив все подробности убийства легата и сделав указание на необходимость крестового ополчения, папа обращается прямо к королю, восклицая: «Итак, гряди, воин Христов, гряди, христианнейший государь, да подвигнется благочестивейший дух твой стоном святой вселенской Церкви и да будешь ты самым ревностным в отмщении столь великой несправедливости к Богу твоему. Услышь, как взывает к тебе кровь праведника и побуждает стать щитом Церкви против тирана и врага веры. Если кто до сих пор со славой вооружался за мирское дело, то тем более достоин хвалы ополчившийся за Христа, который тяжко гоним своими недостойными рабами. Восстань в удобное время для совершения праведного суда и не отврати ушей своих от вопля Церкви, неумолчно взывающей к тебе: "Восстань и суди дело мое". Посему, возлюбленный сын, возьми меч против злодеяний и прими славу добрых от Господа, соедини меч свой с нашим, дабы мы отомстили столь позорным и дерзновенным злодеям. Последуй Моисею и Петру, этим двум отцам обоих Заветов, обозначивших единство между царством и священством, из которых один основал царство священническое, а другой наименовал царственное священство. И князь Апостолов говорит: "Вот два меча", и, наконец, сам Господь ответом своим показал, что есть два меча, вещественный и духовный, содействующие друг другу, из которых один помогает другому. А так как после убийства сказанного праведника Церковь в странах тех находится в тоске и печали, без помощи и утешения, вера же погибла, мир исчез, а еретическая язва и ярость вражеская восторжествовали, и также принимая в соображение, что с начала бури нет достаточного утешения в религии и что корабль церковный представляется совершенно погибшим в крушении, мы обращаемся к твоей королевской честности и увещеваем тебя, отпуская тебе прегрешения твои, с доверием на благость Христову, дабы в такой крайности и необходимости ты не замедлил прийти на помощь... Мы же не перестаем ожидать, что ты будешь напрягать все усилия к умиротворению тех народов, ибо твое призвание царственное в государстве своем — водворять дело мира, подобно мудрейшему из царей, Соломону, который пред лицом Бога вечного призван был быть миротворцем. Всеми путям, какими направит тебя Господь, ты будешь стараться уничтожить вероломство еретическое, как и последователей нечестия, сражаясь с ними рукой могучей и дланью, далеко простертой, суровее, чем с сарацинами, ибо еретики суть хуже их. Помимо этого, повелеваем тебе, если названный граф Раймонд, который, заключив союз с духовною смертью, пока продолжает грешить и пока не отказывается от своих преступлений, вздумал бы избрать иной путь в покаянии, определенном ему, и с лицом, покрытым бесчестием, воспринял бы намерение снова искать имя Божье и дать должное удовлетворение нам и Церкви или, скорее, Богу, то все-таки желаем тебе не переставать пользоваться над ним предоставленными тебе королевскими правами, изгоняя его самого и последователей его из замков и лишая их земель, им принадлежавших. Очистив долины от еретиков, ты водворишь католических жителей, которые, следуя уставам твоей православной норм и пребывая в святости и справедливости под твоим счастливым правлением, не перестанут служить пред Господом».

Теперь Рим становится неумолимым и сторонится всяких дальнейших сделок с еретиками. Не доверяя им более, он отказывается от увещеваний, вместо которых направляет на Юг армии крестоносцев.

Впрочем, на Филиппа II столь решительное послание подействовало мало. Практичный король предпочитал пользоваться готовой добычей, кровью и трудами других, чем рисковать всем, чего он успел достичь, уклоняясь от задачи восстановить единовластие в феодальном королевстве, и без Лангедока представлявшем собой пеструю смесь разноязыких областей. Самое большее, что он обещал сделать для крестового дела, — это не мешать вооружаться своим подданным. Раймонд по матери приходился ему двоюродным братом. Есть свидетельства, что король продолжал поддерживать с ним дружеские отношения. (…)

Когда после римского воззвания авантюристы и фанатики из простого народа и рыцарства стали собираться во Франции для похода на Юг, то Раймонд при личном свиданий просил Филиппа Августа воспрепятствовать этому. Как у близкого родственника, он просил у него совета. В ответ король предлагал ему помириться с папой. Понимая затруднительность положения своего сюзерена, Раймонд обратился к сопернику Филиппа, императору Отгону, чем вызвал против себя естественное негодование французского короля.

Устранить или задержать крестовое ополчение Филипп не мог, даже если бы и захотел. Католическое духовенство и народ явились деятельными помощниками папской политики. Легаты успешно вели свою пропаганду. Главному из них, аббату Арнольду, поэтическая провансальская летопись приписывает даже мысль о самом крестовом походе, и это место важно для нас, ибо оно выражает общее убеждение того времени. Будучи в Риме, он якобы сказал Иннокентию:

«Святой Отец, скорее пишите ваши латинские грамоты, поднимите великий шум, а я разнесу их по Франции, по всему Лимузену, Пуату, Оверни, до самого Перигора. Объявите повсюду индульгенции от здешних стран до самого Константинополя. По всей земле христианской объявите, что тому, кто не вооружится, будет запрещено пить, есть за столом по утрам и вечерам, одеваться в ткани пеньковые и льняные и что если такой умрет, то будет похоронен как собака».

И все сделалось по этим словам, прибавляет хроника, по этому совету. Папа с грустным видом сказал аббату: «Брат, поезжай в славную Тулузу, раскинувшуюся на берегах Гаронны. Ты поведешь туда ополчение крестоносцев против неверующего племени. Именем Иисуса Христа прощай верным их грехи и проси и увещевай их от меня изгнать из среды себя еретиков».

Вот что говорит летописец:

«И настолько далеко, насколько простирается земля христианская, во Франции и во всех других королевствах ополчались народы, лишь только узнавали о прощении грехов, и никогда, как родился я, не видал столь великого воинства, как то, которое отправилось воевать против еретиков и иудеев. Тогда надели крест герцог бургундский, граф неверский и другие многие сеньоры. Не стану я перечислять тех; которые нашили себе кресты из парчи и шелка, наколов их на правой стороне груди; не стану описывать их вооружение, доспехи, гербы, их коней, закованных в железо. Еще не родился на свете такой латинист или такой ученый клирик, который из всего этого мог бы рассказать половину или треть, или переписать одни имена всех священников и аббатов, которые собрались в лагере под Безье, за стенами города, на полях окрестных.»

Нет сомнений, что перед таким движением, при таких приготовлениях, отвага Раймонда Тулузского пропала. Он хотел отклонить удар новым изъявлением папе своей покорности. Он пытался просить о заступничестве даже Арнольда. «Я ничего не могу сделать для вас без папы, да это и не в моей власти», — было ответом легата. Тем более ничего не могли сделать в его пользу новые легаты, ни Наварр Консерранский, ни Гуго Раймонд, епископ Риеца, только что уполномоченный Иннокентием. Тогда Раймонд отправил в Рим знатное посольство из архиепископа Бернарда д'Э и Раймонда Рабастена, бывшего епископа тулузского27. Они имели целью ходатайствовать перед Папой о милосердии и принести жалобу на бессердечие легата Арнольда и его крайнюю суровость.

Примерно в это время из Рима выехали Фулькон, епископ тулузский, и Наварр, епископ консерракский. Как местные католические верховные власти, они, со своей стороны, успели представить дело Иннокентию в своих красках и по-прежнему требовали удаления Раймонда. При всем том Иннокентий еще был настолько беспристрастен, что принял доверенных послов графа, откровенно побеседовал с ними и, видимо, снова задумался о примирении.

Послы привезли ему формальную уступку графства Мельгейль, за которое Раймонд обещал присягнуть шапе «как за собственность Святого Петра»28. Папа, нуждаясь не в территории, а в приобретении ручательства за будущую верность Раймонда, отказался от этого дара. Он обнаружил некоторую благосклонность к графу. Прощаясь с послами, Иннокентий III сказал им:

«Мы и вся курия апостольская довольны смирением графа тулузского. От него самого зависит подчиниться Цер кви и ее приказаниям. Мы же, со своей стороны, обещаем поступить с ним справедливо. Пусть он докажет свою невинность — и прощение тотчас же будет дано ему, а отлучение снято. Но прежде того в доказательство искренней веры, его непритворного благочестия пусть он даст в залог семь своих крепких замков. По окончании суда они немедленно будут возвращены ему. Ему кажется подозрительным аббат Арнольд, — мы устраним и его. Граф непосредственно будет иметь дело с новым легатом…, это Милон, наш секретарь, которого мы теперь же посылаем в Прованс».

Граф был доволен, когда узнал об этом. Сам хорошо не зная Милона, он почему-то рассчитывал на него. В советники к легату послан был каноник из Генуи по имени Феодосий, он слыл за человека энергичного и весьма ученого. Прежние легаты не были подчинены Милону, как и он не был подчинен им. В то же время папа, не оставляя своей решительной политики, писал им со всей тонкой хитростью какого-нибудь итальянского дипломата эпохи Возрождения. Решившись на чисто светскую, политическую борьбу, он обладал достаточным искусством для успеха в ней. Понятно, что одно уклонение от идеала ведет к другому, одно; снисхождение к средствам ведет к дальнейшим и соблазн с возрастающей силой ставит под сомнение всю политику.

«Посоветовавшись с легатами и вождями крестоносцев, — предписывал Иннокентий легатам, — вы должны порознь нападать на еретиков, начиная с тех, которые отделились от остальных. Вы не должны трогать графа тулузского, если увидите, что он не старается помочь другим и что поведение его стало более обдуманным, вы оставите его на время в стороне, дабы удобнее было вести войну с прочими еретиками. Поскольку все они будут разъединены, можно, руководствуясь благоразумной скрытностью, надеяться покорить их. Не рассчитывая на помощь от графа, они тем скорее будут побеждены, и тогда сам граф, видя поражение, может быть, почувствует раскаяние. Если же он будет костенеть в своем лукавстве, гораздо легче обрушиться на него, когда он останется один и будет лишен всякой помощи со стороны своих друзей. Мы предлагаем вам эти мысли на всякий случай и просим скрывать их. Вы же, как свидетели всего происходящего и потому знающие его обстоятельнее нас, будете действовать так или иначе, смотря по ситуации и внушениям с неба: вы вмешаетесь в дела графа и тогда, благоразумно обдумав все предприятие, увидите, что будет полезнее всего для чести Божьей и иыгод Церкви»30,

Тогда же папа писал всем «архиепископам, епископами прочим прелатам королевства французского», предписывая им увещевать своих прихожан идти против еретиков. Он давал индульгенции тем духовным и светским лицам, которые примут в том хотя бы некоторое участие. Он обещал, если они были должниками, выплачивать за них проценты до самого их возвращения. Наконец, он увещевает всех прелатов следовать примеру архиепископа сеннского и его помощников, которые заставили всех тех, кто имел владения_в .эемлях графа бургундского, графа неверского и других именитых крестоносцев, платить десятину с их доходов на содержание войска, предназначенного к походу. Духовным же лицам, которые окажут содействие тем или другим способом в войне с еретиками Прованса, обещаны были все церковные доходы за два года. Крестоносцы брались под защиту святого престола.

В феврале 1209 года Иннокентий просил французского короля назначить главнокомандующего над армией, которая должна идти против провансальских еретиков, чтобы соблюсти порядок и единство в действиях. Он сам в особом послании к этим «всеобщим опорам в послушании ко Христу» призывал крестоносцев сражаться за дело Божие и Вечную славу.

Число крестоносцев постепенно увеличивалось. В их рядах, помимо рыцарей, были целые толпы вилланов и крестьян, по одному стихотворному преданию — более двухсот тысяч. В отличие от тех, кто собирался на мусульман и нашивал кресты на плечах, новое ополчение нашило кресты на правой стороне груди.

Папа так надеялся на Арнольда, хорошо знавшего край, что и Милону приказал совещаться с ним в важных случаях. Свидание двух легатов произошло в Осере. Арнольд чувствовал, что должен стать к Милону в отношения несколько подчиненные. Он изложил ему письменно свои планы и соображения по поводу предстоящих событий и передал их запечатанных пакетах. Тут же указал на необходимость собора, причем назвал надежных и умных прелатов, советами которых можно пользоваться.

Вместе с Милоном Арнольд отправился к Филиппу II. Он стоял тогда лагерем при городке Вильнев-ле-Руа на реке Ионне. Тут были и крестоносцы, — герцог бургундский, графы Невера и Сен-Поля и множество других феодалов. Легаты вручили королю папское послание: в нем заключалась просьба или лично прибыть на Юг, или прислать сына Людовика. Филипп отвечал, что и без того два льва сидят у него на шее: немецкий (Отгон Гордый) и английский (Иоанн)*, что Францию ни ему, ни сыну покидать нельзя и что самое большее, что он может сделать, — это не препятствовать своим баронам действовать против «возмутителей мира и врагов веры». Популярность войны среди северян была столь сильна, что пятнадцать тысяч человек тогда же оставили французский лагерь.

* В это время союзником Иоанна Безземельного выступал германский император Отгон IV Брауншвейгский (Гордый), кстати, коронованный Иннокентием в императоры,в 1209 же году. Одной из причин союза с Англией было то, что Отгон являлся племянником Ричарда Львиное Сердце, воспитывался при английском дворе и имел титул графа Пуату, что ставило его в сложные феодальные отношения и с Филиппом Августом, и с Иоанном.

Переговорив с королем, легаты расстались. Арнольд остался во Франции, чтобы наблюдать за сбором и движением крестоносцев. Милон прибыл на берега Роны в городок Монтелимар, где назначил большой собор для совещания как о предстоящей экспедиции, так и о судьбе графа тулузского. Он просил подавать советы в письменном виде. Впрочем, все они оказались похожими: Раймонд должен был предстать пред Милоном в городе Валансе.

Граф исполнил наставление собора. В первых числах июня Раймонд был в Валансе. Он поклялся выполнить все повеления легата и в залог соблюдения своих обещаний передал ему семь исправных замков. Кроме того, он согласился, что консулы Авиньона и Сен-Жилля дадут за него клятву легату, в случае же его дальнейшего неповиновения откажутся от подчинения ему, а графство Мельгейль навсегда останется во власти Римской Церкви. Раймонд присягнул перед Милоном и вручил документы, содержание которых было следующее:

«Да будет ведомо всем, что в лето от воплощения Господня 1209, месяца июня, я, Раймонд, Божией милостью герцог Нарбонны, граф Тулузы, маркиз Прованса, передаю вместе с собой и семь замков: Оппед, Монферран, Бом, Морна, Рокмор, Фурк и Фанжо, — милосердию Божию и полной власти Римской Церкви, папской и вашей, господин Милон, легат апостольского престола, дабы замки эти служили порукой исполнения тех статей, за которые я пребываю отлученным. Я обязуюсь отныне держать эти замки именем Церкви Римской, обещая немедленно передать их тому, кому вы укажете и кому присудите, а также не препятствовать ничему, что вы прикажете их правителям и жителям, и вообще в точности охранять их в то время, как они будут во власти Римской Церкви, несмотря на верность, которую они мне должны, и не щадя никаких средств».

Тотчас же Милон послал своего помощника Феодосия принять эти замки, раскинутые по обоим берегам Роны в пределах Арля и Монпелье. Сама же церемония прощения, обряд торжественного покаяния, назначена была в Сен-Жилле, в том месте, где Раймонда должны были тяготить воспоминания, близ той церкви, в которой хранил перь мощи убитого Петра де Кастельно, причисле}лику святых. (…)

Несоблюдение клятвы, данной здесь графом столь торжественно, при обстоятельствах, еще не вызванных насилием, всегда приводилось историками в укор Раймонду. Но условия клятвы были слишком тяжелы. Редакция этой клятвы, как и всех других присяг, произносимых на торжественном собрании сен-жилльском, была составлена усердным Милоном в выражениях, которые унижали самые тонкие чувства Раймонда. Вот ее содержание:

«Во имя Господа Бога. Двенадцатый год первосвященства господина папы Иннокентия III; четырнадцатый день июльских календ. Я, Раймонд, герцог Нарбонны, граф Тулузы, маркиз Прованса, перед находящимися здесь святыми мощами, дарами Христовыми и древом честного креста, положа руку на святое Евангелие Господне, клянусь повиноваться всем приказаниям папы и вашим, учитель Милон, секретарь господина папы и легат святого апостольского престола, а равно и всякого другого легата или нунция апостольского престола относительно статей всех вообще и каждой порознь, за которые я отлучен папой ли, легатами ли его или самым законом. Сим обещаюсь, что чистосердечно исполню все, что будет приказано мне самим папой и его посланиями по предмету всех упомянутых статей, а особенно следующих, которые называю:

1) В том, что, когда другие клялись соблюдать мир, я, как говорили, отказался от клятвы.

Я присягаю за все эти пункты, а также за все другие, которые могут мне предложить. Я присягаю за все те вышеупомянутые замки, которые дал в залог.

Если же я нарушу эти статьи и другие, которые мне могут предложить, то соглашаюсь, что эти семь замков будут конфискованы в пользу Римской Церкви и что она войдет во все те права, которые я имею над графством Мельгейль. Я хочу и беспрекословно соглашаюсь в таком случае считаться отлученным. Тогда пусть предадут интердикту все мои домены; пусть те, кто присягал вместе со мною, консулы или иные, даже их преемники, будут освобождены от верности, обязанностей и службы, которой они обязаны мне, и пусть тогда они принесут и станут хранить присягу в верности Римской Церкви, за те феоды и права, которые имею я в городах и замках.

Также я обещаюсь заботиться о безопасности дорог. Если все вышесказанное или что-либо из перечисленного соблюду, то вновь желаю подвергнуться тем же наказаниям.».

Вместе с Раймондом подобную же присягу дали его шестнадцать обличенных в ереси вассалов, присутствовавших здесь. Они послушно обещали исполнять все приказания папских легатов. Они обещали изгнать все разбойничьи шайки из страны, всех бунтовщиков, которым прежде покровительствовали, уволить евреев со всех общественных должностей, не увеличивать налогов и податей, соблюдать Божий мир*, по распоряжению и назначению папского легата, а также блюсти католические храмы, уничтожить все укрепления, какие они сделали в некоторых церквах, никогда не возводить новых и возместить убытки, которые они причинили храмам и монастырям, заботиться о сохранении порядка и сохранности общественного имущества. И, наконец, что было вместе и самое новое: беспощадно действовать против еретиков, их защитников и укрывателей, явных и тайных, против всех, на кого укажут легаты и местные духовные власти.

Кроме того, Рим выговорил себе право, пользуясь обстоятельствами, исключительного распоряжения церковными бенефициями, назначения епископов и прелатов на вакантные места.

Унижение, которому подвергся тулузский граф, все еще казалось недостаточным. В следующие два дня, после снятия отлучения, ему были предложены еще новые условия, едва ли не более тяжкие. Он обязывался отныне ни единым словом не вмешиваться в судьбу еретиков, предоставляя их полному произволу и «милосердию крестотоносцев»; свято исполнять все дисциплинарные постановления последнего латеранского собора о праздниках, постах, воскресных днях; оказывать помощь церквам, монастырям, богоугодным домам, бедному люду; предоставить духовенству церквей и монастырей полную внутреннюю свободу, не накладывать на эти бенефиции никакой денежной тяготы, не захватывать епископского наследия; не вмешиваться в церковное правление и в дела прихода и ничем не влиять на избирателей. Сверх того было подтверждено запрещение повышать подати и налоги земные и водные в сравнении с теми, что были утверждены королем и императором и строительство хлебных амбаров на чужой земле. Также было подтверждено обязательство беспрепятственного пропуска путешественников на море и на суше, обязанность заботиться о безопасности дорог, блюсти мир и перемирие. Граф должен был заранее обещать беспрекословно принимать все распоряжения легатов относительно него, без возражения считать еретиками или укрывателями и защитниками всех тех, на кого укажут легаты, бальи или другие церковные власти, заранее обязаться не нарушать настоящего мира, предписанного легатами, или того, какой предпишут они, заранее присягнуть и исполнить все статьи, которые после им вздумается приказать ему.

- - - - - - - - - - - - - - *' Божий мир — период времени, в течение которого церковь налагала адпрет на военные действия. Это мог быть срок, специально оговоренный папским указом или указдм местного иерарха. Помимо него, военные действия запрещалось вести во время и в канун церковных праздников, а также в обычные дни — с вечера субботы до утра понедельника.

Наконец, двадцать второго числа, Раймонд, положа руку на Евангелие, обязался повиноваться всем приказам, которые дадут ему вожди крестоносцев, прибившие в его землю.

Легат, педантичный законник, хотел заручиться обязательством муниципальных властей. Консулы Авиньона, Нима и Сен-Жилля поклялись действовать всеми силами,, чтобы побудить графа верно исполнять его торжественные обязательства перед легатом, а в противном случае лишить его всякой помощи и перестать смотреть на него как на законного государя, объявив свое подданство Римской Церкви с теми же условиями, на которых присягал граф. Тогда ежегодно перед лицом своего епископа консулы будут приносить обычную вассальную присягу, а всякого отказывающегося от нее будут считать за еретика. Блюстителями городов и уступленных замков были назначены духовные лица, которые, в свою очередь, присягнули не передавать их обратно графу иначе, чем после особых распоряжений или папских булл; собираемые с доменов доходы они пока должны употреблять на военные нужды.

Со своей стороны, и Милон обязался блюсти мир в стране, устраняя всякую вражду между графом и его баронами. В случае несогласий и недоразумений Милон предлагал им духовное посредничество легата Гуго, архиепископа арльского и других церковных лиц, связывая тем графа по рукам и ногам, лишая его всякой самостоятельности и теперь, и впредь.

Так было использовано все искусство римской политики, чтобы разделить Раймонда и еретиков. Цель была достигнута, хотя и временно.

Слабохарактерный Раймонд согласился принять крест и идти против своих друзей; причем его примеру последовали только двое вассалов.

Выполнив свои поручения, Милон вернулся в Рим, перепоручив дальнейшее ведение дела аббату Арнольду, а Феодосии поехал навстречу армии крестоносцев, уже собранной в Лионе и готовой к наступлению.

Крестоносное воинство

Со всех концов Франции собрались на зов Рима охотники разбить провансальских еретиков. Двадцать тысяч рыцарей и двести тысяч вооруженного простого народа (даже если эта цифра весьма преувеличена) были страшной силой. Тут были воины Оверни, Бургундии, Иль-де-Франса и Лимузена; тут же были немцы, пуатийцы, гасконцы, руэргцы. И не родилось еще такого искусного клирика, — говорит современный походу провансальский поэт, — который мог бы переписать всех их за два или даже за три месяца.

Ради прощения грехов сошлись сюда люди Прованса и всей Вьенны от Ломбардии до Родеза. Их высокие хоругви — а воины шли широким строем — наводили страх не на одного каркассонца. Они хотели взять Тулузу, но благородная Тулуза была спокойна благодаря клятве графа. Тогда они решили покорить Каркассон и весь Альбижуа. Водой, на кораблях, плыли снаряжение и припасы этого воинства.

Навстречу крестоносцам поспешно выехал граф тулузский, так как он обещал действовать с ними заодно.

А из Аженуа приближается другая армия крестоносцев, хотя не столь многочисленная, как французская. Уже месяц войска были в дороге. С ними шли: граф Гюи, галантный овернец, виконт Тюренн, епископ Лиможа и Базакля, архиепископ бордоский, епископы кагорский и агдский, Бертран Кардальяк и Бертран де Гордон, Бертран де Кастельно и вся Керси. Крестоносцы прежде всего взяли Пюи-ла-Рок; не встретив там сопротивления. Они разрушили Гонто и опустошили Тоннейнскую страну, но долго не могли взять Шаснейля. Эту крепость отважно защищал гарнизон, который еще прежде поставил туда граф тулузский. Но как ни храбро защищались осажденные, замок был взят крестоносцами. Из-за обладания городом у графа Гюи с архиепископом произошел раздор. Победители осудили на сожжение нескольких еретиков. Между.прочими была сожжена одна красивая девушка; она гордо отринула предложение пощады и с презрением отвергла все убеждения отречься от своей веры.